30.11.2022 07:33
НЕДРУГИ ПУШКИНА.  МИХАИЛ ВОРОНЦОВ.
СарМед - Лекторий

НЕДРУГИ ПУШКИНА. МИХАИЛ ВОРОНЦОВ.

1902

                                                 
                                                            Певец Давид был ростом мал
                                                            Но повалил же Голиафа.
                                                            Который были генерал,
                                                            И, положусь, не проще графа.  
                                                                                                                      
                                                                 А.С.Пушкин.
 
  Авторы работ об окружении Пушкина, говоря о каком-либо его современнике, нередко подчеркивают, что известностью своей тот обязан поэту, другими словами - не появись он, этот современник, на жизненном пути гения, мы никогда и не узнали бы о существовании такой личности.
Увы, в отношении многих пушкинских знакомых это совершенно справедливо. Многих, но не в отношении графа (впоследствии князя и фельдмаршала) Михаила Семеновича Воронцова.
Уж его-то имя без сомнения не поглотила бы «медленная Лета», даже если бы он никогда и в глаза не видел Пушкина.
Отличия графа на воинской службе и последующие, как тогда выражались, громкие деяния на административном поприще были сполна оценены правительством, сослуживцами и прочими современниками.
                                                                  1.jpg
Портрет Воронцова украшает военную галерею Зимнего дворца, в которой согласно высочайшему повелению были размещены изображения всех военачальников, особо отличившихся в войне 1812 года.
Его, по словам Пушкина, «обессмертил» В.А. Жуковский в своей «Песне во стане русских воинов».
                                                                            2.jpg 3.jpg

  Немало строк кавказской повести «Хаджи Мурат» уделил Воронцову Лев Толстой.
  Наконец в 1863 году в Одессе генерал-губернатору Новороссии и Бессарабии, наместнику Кавказа был установлен памятник.
                                                 4.jpg
  Аналогичные памятники появились следом в Тифлисе (нынешнем Тбилиси), Ейске и других городах его обширного наместничества.
На южном побережье Крыма в Алупке центром притяжения отдыхающих и вообще всех любознательных людей до сих пор является удивительный по красоте и оригинальности воронцовский дворец.
  5.jpg  5а.jpg
С именем графа Воронцова связано основание города Бердянска. Он дал толчок развитию виноградарства в управляемом им крае, способствовал строительству дорог, занимался организацией пароходства между черноморскими городами.
                                               6.jpg
Нет, из истории Юга России, да и всего государства Российского Воронцова не вычеркнуть. И, тем не менее, следует признать, что интерес к нему в наше время, да и давно уже, объясняется его противостоянием с самим Пушкиным. Заметим, что два века назад выразились бы прямо противоположно: с самим Воронцовым. Вот что делает время – ставит все на свои места.
Памятник Пушкину стараниями одесситов появился в их городе уже через два с небольшим десятилетия после монументального увековечения наместника.
    7.jpg  7а.jpg
Всенародная слава поэта продолжала стремительно расти и к тому времени естественно не уступала воронцовской.
Так «повалил» ли певец Давид–Пушкин Голиафа-Воронцова? И как позволили они оба втянуть себя в конфликт: Пушкин, который с детских лет, по словам современника, восхищался подвигом и обласканный славой граф Воронцов, видящий в известном уже поэте лишь «коллежского секретаря», недостойного его «высокого» внимания?
Да и был ли конфликт на самом деле? Если, да, то кто с кем не ужился?
На все эти вопросы можно попытаться ответить, лишь познакомившись поближе с личностью М.С. Воронцова. Начать следует с рода, семьи и детства будущего военачальника и вельможи.
                                                                     8 (2).jpg
Как следует из биографического труда М.П. Щербинина, основатель фамилии Воронцовых некий «Семион Африканович, прибыв - в 1287 году от Рождества Христова», - из Германии, с 3000 ратных людей в Киев, к Великому Князю Ярославу Владимировичу, принял православие и содействовал построению Печерского монастыря». Как видим, Пушкин, со своим 600-летним дворянством, по древности рода тоже был «не проще графа».
Проследуем по родословной его сиятельства далее. Вслед за перенесением великокняжеского престола из Киева съехали оттуда и праотцы Воронцовых. В 1326 году внук Семиона Африкановича Протасий уже управляет Москвой «в отсутствие Великого Князя Ивана Даниловича». А внук Протасия, Феодор, согласно документу, «во время княжения Дмитрия Донского получил прозвание Воронец, и с того времени его потомки стали именоваться Воронцовыми».
В последующем имена бояр и стольников Воронцовых мелькают в исторических хрониках времен Ивана Грозного, Бориса Годунова, Петра I и других правителей Руси.
Один из Воронцовых, Михаил Илларионович, родившийся в петровскую эпоху, в новое царствование дослужился до вице-канцлера и был возведен в графское Римской империи достоинство. Известна, кроме того, его дружба с М.В. Ломоносовым. Так вот, этот Михаил Илларионович приходился двоюродным дедом нашему Михаилу Семеновичу Воронцову и соответственно – родным дядей его отцу графу Семену Романовичу Воронцову.
                                                                   9.jpg
Последний родился в 1744 году, успел побывать пажем и камер-пажем при дворе государыни Елизаветы Петровны и, пройдя затем воинскую карьеру от поручика Преображенского полка до генерал-майора, вступил в 1783 г. на «дипломатическое поприще». Семен Романович был назначен полномочным министром Российского двора в Венеции. К тому времени он был два года как женат на Екатерине Алексеевне Сенявиной. К сожалению, супружеское счастье длилось недолго: в августе 1784 года Екатерина Алексеевна умерла, оставив мужу на попечение двух малюток Мишу и Катю.
Старшим был Михаил Семенович, родившийся в ночь с 18-е на 19-е мая 1782 года. История сохранила следующие слова растроганного счастливым событием отца: «Рождение твое всех порадовало; веди жизнь такую, чтобы все сокрушались о твоей смерти».
Надо сказать, что родительская любовь Воронцова старшего проявилась не только в одних словах. В воспитание детей своих Семен Романович вкладывал все богатства ума и души. Вне всякого сомнения, взгляды его на воспитание детей были весьма прогрессивными и в полной мере отвечали требованиям эпохи.
Скорее всего, под впечатлением, увиденного в странах Европы (в особенности потрясений пережитых во время французской революции), граф пришел к парадоксальному, казалось бы, выводу о необходимости прививать детям трудовые навыки. В результате, отпрыск его должен был брать уроки у различных ремесленников, с тем, чтобы, выучившись мастерить мебель, шить обувь и т.п., он в случае возможной революции в России, мог бы прокормить себя. Другими словами, зарабатывая на жизнь честным трудом, ничем не отличался бы от ее будущих свободных граждан. И даже более того - «имел возможность сделаться одним из членов будущего пензенского или Дмитровского муниципалитета».
Пример, кажется, совершенно уникальный в истории нашего дворянства. Не известно освоил ли Михаил Семенович профессию столяра или сапожника, но впоследствии, будучи наместником, в хозяйственных вопросах разбирался совсем недурно. Косвенным подтверждением того, что некоторые подчиненные знали о необычном факте биографии своего начальника, может служить, кстати, письмо Пушкина брату от 25 августа 1823 года. В нем есть такие строки: «Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался (выделено мной – Н.С.).
Трехлетним малышом был вывезен Михаил Воронцов из Петербурга в Англию, куда отец его получил новое назначение. Семену Романовичу предстояло послужить отечеству в качестве российского чрезвычайного посланника и полномочного министра.
В промышленно развитой стране юный граф имел возможность обрести под руководством отца и в соответствии с его передовыми воззрениями массу необходимых знаний и умений. Биографы пишут, что он получил в Великобритании блестящее образование. Соответственно и воспитан был как истинный английский джентльмен (милорд, если угодно), что впоследствии, в родной стране ему неоднократно ставилось кем-то в заслугу, а кем-то и в упрек.
В свою очередь несомненной заслугой отца, маститого российского сановника, половину жизни прожившего за границей, было то, что он, являясь искренним патриотом своей страны, привил детям любовь к родной речи.
Граф М.С. Воронцов, как отмечали современники, всю последующую жизнь изъяснялся и писал на чистейшем, грамматически правильном русском языке. Это не мешало ему знать еще несколько европейских языков и читать на латыни древних классиков.
Немалую роль в рано проявившейся тяге к знаниям и, в частности, к книгам сыграл родной дядя Михаила, граф и в прошлом государственный канцлер Александр Романович Воронцов, имевший в своем имении огромную библиотеку.
                                                               10.jpeg
Страсть старшего из братьев к собиранию древних рукописей и прочих документов перешла к племяннику. Михаил Семенович преумножил впоследствии собрание библиографических редкостей и архивов Воронцовых (в настоящее время насчитывающих 40 томов).
Когда молодой граф достиг совершеннолетия, перед семейством встал вопрос о его последующей службе. Юноша, видимо, начитавшись Тита Ливия и Тацита о военных походах Юлия Цезаря и Ганнибала, мечтал о славе и рвался к ратному делу. Хотя вполне возможно в этом сыграл большую роль пример отца, успешно служившего в молодые годы под командованием прославленного полководца П.А. Румянцева-Задунайского.
                                                                     11 Румянцев.jpg
Еще четырех лет от роду Миша Воронцов был записан в службу сперва каптенармусом, затем бомбардир-капралом Лейб-Гвардии Преображенского полка и в том же году произведен в прапорщики. Пожалованное ему в 1798 году придворное звание камергера двора Его Императорского Величества позволяло согласно действовавшим в то время законам поступить в военную службу сразу в чине генерал-майора.
Против военной карьеры Михаила ни отец, ни дядя не возражали. Но вряд ли они пожелали бы, чтобы их наследник пошел по пути незаслуженного карьерного роста. Однако молодой офицер сам категорически отверг завидную перспективу. Более того, он стал проситься, чтобы его отправили на кавказский театр военных действий. Деликатное вмешательство дяди его, Александра Романовича, похлопотавшего за него перед тогдашним кавказским наместником и главнокомандующим русскими войсками князем Цициановым решило это дело.      
                                                                              12.jpeg
В письме к князю старший Воронцов писал: «Поелику нигде, кроме края, где вы командуете, нет военных действий, где бы молодому офицеру усовершенствоваться можно было в воинском искусстве, да к тому присовокупляя, что под начальством вашим несомнительно можно более в том успеть, нежели во всяком другом месте, то по сим самым уважениям, как я, так и брат мой согласились на желание Графа Михаила Семеновича служить волонтером в корпусе, находящемся в Грузии».
В то же время в витиеватых фразах письма содержалось и вежливое предупреждение от излишнего покровительства пылкому юноше и чрезмерной заботы о его карьерном росте: «… В предложении вашем отправить сюда племянника моего при радостном каком событии, вижу я охотливость вашу сделать мне приятное. Благодаря вас всемерно за оную, скажу вам, что как таковые посылаются единственно для доставления им чина, то, по сей причине, ни я, ни брат мой того не желаем. Граф Михаил Семенович, будучи еще довольно молод, может успеть чины заслужить прямым путем, чем мы более будем довольны».
Молодой граф пошел «прямым путем» и уже вскоре (в декабре 1803 года) участвовал в первом бою с отрядами Джават-хана, правителя Ганжинского ханства. Причем, как пишет биограф, «оказав опыты неустрашимости и хладнокровия, был пожалован орденом Св. Анны 3-го класса».
                                                         13.jpg 14.jpg
  Понятно, что только за неустрашимый вид и показное пренебрежение опасностью боевым офицерам ордена не давались, а лишь за дела. Вот и поручик Воронцов проявил себя там конкретным поступком: вынес из-под огня раненого командира.
В одном из последующих сражений под Закаталами он чуть не погиб, оказавшись вместе с частью арьергардного отряда сброшенным с кручи своими же казаками, теснимыми численно превосходящим противником.
                                         15.jpg 15 а.jpg
Впрочем, при падении в крутую стремнину Воронцов отделался довольно легко, упав вместе с еще несколькими счастливчиками на тела разбившихся товарищей. Повезло. Выбравшись из расщелины, Михаил Семенович продолжил храбро участвовать в сражении, что в итоге послужило поводом к награждению его орденом Св. Владимира 4 –й степени с бантом.
Об одном приходилось сожалеть: падая, он обронил принадлежащий ему серебряный компас, в виде часов.
Невероятно, но эта потеря чудесным образом вернулась к нему спустя десятилетия. В 1826 году, во время экспедиции генерала Ермолова, компас сняли с убитого лезгина.

                                  17 Ермолов.jpg 16.jpg
На компасе была выгравирована надпись: «Гр. М.С. Воронцов, 1804 год».
Почитатели личности Воронцова, отметив сам факт использования им редкого по тем временам в сухопутных войсках прибора, сделают заключение о явной прогрессивности (сейчас мы бы сказали «продвинутости») графа.
А почему бы и нет? Мы уже видели как, и в какой среде, он воспитывался.
                                             
                                                               18.jpg
Посещение с отцом, заходивших в порт русских кораблей, плавание с рыбаками на лодках и в одиночку на яхте, желание стать моряком – все это было у него вначале жизни и не прошло даром.
Нет смысла углубляться во все зигзаги судьбы этого человека. В конце концов, он выбрал военную стезю и до конца жизни носил мундир.
А первые шаги «на военном поприще Воронцова», как мы видели, включали стычки с горцами и сражения с персами, по результатам которых молодой граф из поручиков был произведен сразу в капитаны. После одного из таких сражений по Петербургу даже пронесся слух, что он был «без милосердия изрублен персиянами». Но оказалось все как раз наоборот: это новоиспеченный капитан гонял по ущельям и рубил вторгшихся в наши пределы «потомков царя Камбиза».
Что еще тогда включало его указанное выше «поприще», так это болезни, опасные и характерные именно для южных горных условий.
Факт известный, что в армии Цицианова от болезней умирало воинов больше, чем погибало в сражениях. Сам Воронцов за девять последних месяцев проведенных на Кавказе перенес две горячки и три лихорадки. Зная это, отец и дядя настояли на увольнении своего любимца из кавказской армии.
За его годичным отдыхом, потраченным на поправку здоровья, последовали военные походы в Шведскую Померанию и Пруссию, а там и участие в Наполеоновских войнах. Сражения с французами следовали одно за другим: под Пултуском, Гейльсбергом, Фридландом. Конец этой череде положил Тильзитский мирный договор.
К тому времени граф Воронцов был уже полковником и командовал 1-м батальоном Преображенского полка. Ему довелось в течение двух лет поучаствовать не только в походах и маршах от одного европейского местечка к другому, но и сходиться в штыковых атаках и рукопашных схватках с закаленной в боях гвардией Наполеона.
Для России мир оказался недолгим: «перуны брани» вскоре загрохотали на севере и востоке от нее, а точнее на Балтике и в Турции.
В начавшейся с сентября 1809 русско-турецкой войне года повоевал и М.С. Воронцов, командовавший теперь Нарвским пехотным полком в армии князя П. И. Багратиона.
                                         19.jpeg   20.jpg
За взятие хорошо укрепленной крепости Базарджик этому полку были дарованы георгиевские знамена, и как пишет биограф, «а храбрый командир оного, граф Воронцов, произведен в генерал-майоры». Высокий моральный дух, царивший в Нарвском полку, помог одержать победу в этом сражении.
Михаил Семенович, честно разделявший с солдатами все тяготы службы, впоследствии писал: «В полку я шесть лет старался заводить дух благородный военный и ставил честь и храбрость выше всего».
В войне против трех бунчужного Магмет-паши и его наперсников Михаил Семенович получил еще ряд высших орденов и прочих наград.
Едва дипломаты успели заключить мир с Оттоманской Портой, как начались роковые события 1812 года: Наполеон стянул громадные силы у западных границ российской империи.
С началом военных действий, после того как французская армада, поддержанная «двадцатью народами», перешла 12 июня через Неман, граф, в качестве командира сводной гренадерской дивизии, неотлучно был при отступающей 2 –й армии Багратиона. Во главе своей дивизии он принимал участие в сражении под Салтановкой (Дашковкой) и в обороне древнего Смоленска, под стенами которого неприятель потерпел значительный урон, задержавший его на сутки.
Тем временем главное командование объединившимися 1-й и 2-й армиями принял прибывший в Царево-Займище знаменитый и любимый всем народом полководец М.И. Кутузов. Вскоре «спаситель Отечества» во главе наших колонн выступил в сторону Можайска.
                                                         21.jpg
Для генерального сражения главнокомандующим была выбрана позиция у села Бородино. В двух верстах впереди с левой стороны находилась деревня Шевардино. На одном из курганов близ указанной деревни князь Кутузов приказал построить редут на 12 орудий, призванный обеспечить защиту левого фланга выбранной позиции. Редут вошел в историю под названием Шевардинского.
                                  22 а.jpg 22.jpg
Сводная гренадерская дивизия Воронцова, числившаяся в составе соединений князя Горчакова, получила приказ оборонять этот курган и батарею.
                                                             23.jpg
Наступление французских войск в направлении Бородино началось за два дня до основного сражения. Неприятель двигался тремя колоннами. Однако, орудийный огонь из Шевардинского редута, поддерживаемый стрелками, засевшими в ближайшем овраге и кустарниках, не давал ему развернуть наступление в полную силу. Наполеон приказал овладеть редутом и лично командовал боевыми действиями. Около двух часов пополудни 24 августа пять пехотных и шесть кавалерийских дивизий – 35 тысяч человек при поддержке 186 орудий обрушили удар на 12- тысячный отряд генерала Горчакова.
                                24.jpg
Егеря Горчакова, приняв на себя всю мощь шквального огня артиллерии и выстояв более часа под непрерывным напором вражеских колонн, не смогли удержать укрепление. Горчаков поспешил двинуть вперед гренадеров Воронцова. Как описывает данный момент сражения биограф графа, «…гренадерские полки, перед которыми шли священники в облачении, с крестом в руках, скоро поравнялись с укрепленной батареей и, после упорного боя, под прикрытием успешных атак кирасиров, штыками выбили из нее неприятеля».
Три раза укрепление переходило из рук в руки, при этом гренадерами Воронцова был совершенно истреблен 3-й батальон 61-го линейного полка французов.
Генерал-адъютант Наполеона Ф. Сегюр впоследствии вспоминал: «На другой день, когда Император производил смотр этому полку, он спросил о том, где третий батальон: ”Он на редуте!” - ответил полковник».
К ночи сражение закончилось, редут и деревня Шевардино остались за нашими воинами.
Лишь после полуночи, чтобы не подвергнуться окружению подошедшим корпусом Понятовского, было принято решение соединиться с главными силами у Бородино. Тем более что редут свою задачу выполнил: дал возможность закончить подготовку инженерных сооружений основной позиции войск Кутузова. Потери с каждой стороны составили около 6 тысяч человек.
Через сутки, определенные главнокомандующими обеих армий на отдых, развернулось генеральное сражение.
Наступление французов началось в центре позиции русских войск. В пять часов утра восьмитысячная пехотная дивизия корпуса Евгения Богарне внезапно атаковала село Бородино.
Очевидец и участник битвы Ф.И. Глинка писал впоследствии: «Застонала земля и пробудила спящих на ней воинов. Дрогнули поля, но сердца спокойны были. Так началось беспримерное сражение Бородинское».
Почти одновременно с атакой на село Бородино французы нанесли мощный удар по левому флангу, который прикрывали накануне сооруженные Багратионовы флеши.
                              25.jpg
Вновь храбрый Воронцов со своими сводными гренадерами оказался на самом острие удара: согласно приказу Багратиона, совместно с дивизией генерала Д.П. Неверовского он должен был оборонять укрепления. Вместе они имели 8000 человек при 50 орудиях. Мужественно дрались гренадеры Воронцова, но противник имел численное превосходство: им противостояли 7 пехотных и 8 кавалерийских дивизий Наполеона (при поддержке 200 с лишним орудий).
Сам Михаил Семенович вспоминал:
«… Мы должны были выдержать первую и жестокую атаку 5 – 6 французских дивизий. Сопротивление не могло быть продолжительным, но оно кончилось, так сказать, с окончанием существования моей дивизии. Находясь лично в центре и видя, что один из редутов на моем левом фланге потерян, я взял батальон 2 гренадерской дивизии и повел его в штыки, чтобы вернуть редут обратно. Там я был ранен, и мне выпала судьба быть первым в длинном списке генералов, выбывших из строя в этот ужасный день, а этот батальон почти полностью уничтожен. Было почти 8 часов утра… Час спустя дивизия не существовала… Если бы на следующий день меня могли спросить, где моя дивизия, я ответил бы как граф Фуэнтес при Рокруа, указав пальцем назначенное нам место: “Вот она “».
В официальном извещении из русской армии от 27 августа говорилось: «Атака флешей была наисильнейшей и оборона их самой ожесточенной. Борьба за них продолжалась с 7 часов утра до 10 с беспримерным ожесточением и упорством. В этом кровавом бою во время штыковой атаки на врага был ранен генерал-майор гр. Воронцов.
26.jpg Главнокомандующий второй армии князь Багратион был ранен вскоре после того (вот как - генералы и в штыковую… Что за удивительное было время! –Н.С.)».
Так воевал граф Михайло Семенович, как видим, даже «кровью обагрил бессмертное поле Бородинское» (слова из указа по случаю присвоения ему звания генерал-фельдмаршала). В том, что под Бородино, по выражению Ермолова, «французская армия расшиблась о русскую» есть и немалая заслуга Воронцова.
Однако не менее примечательно поведение графа после ранения.   Вот как описывает происходящее тогда современный исследователь: «Михаила Семеновича увезли с поля боя на телеге с подбитым колесом и наскоро прооперировали. В обозе находилась его коляска. В ней он и добрался до Москвы.
Там он узнал, что в больницах и в частных домах лежит много раненых офицеров и солдат. Увидев у своего дома в Немецкой слободе около сотни подвод, которые прибыли сюда из Андреевского за имуществом Воронцовых: библиотеками, картинами и другими ценностями, — Михаил Семенович распорядился погрузить на них раненых офицеров и солдат и отвезти в имение. Богатства же решил оставить неприятелю. Эвакуацию раненых он поручил своим адъютантам Н. В. Арсеньеву и Д. В. Нарышкину. Кроме того, Арсеньев и Нарышкин должны были предлагать всем раненым, которые встретятся на Владимирской дороге, также направляться в Андреевское».
Поступок графа, неординарный и, согласитесь, достойный. Но это еще не все его «благие деяния» той поры.
                                                           27.jpg
Цитируемый выше автор продолжает: «Господский дом в Андреевском был превращен в госпиталь. Здесь жили генералы и офицеры — около 50 человек, в том числе Э. Ф. Сен-При, получивший в Бородинском сражении тяжелую контузию. Стол для генералов и офицеров был общим. Но любой желающий мог питаться в своей комнате.
Солдаты, более 300 человек, жили в деревне в крестьянских избах. За счет Воронцова они получали хлеб, мясо, овощи. Лечили раненых два доктора и несколько фельдшеров. Их услуги, медикаменты и перевязочные материалы оплачивались Воронцовым. Ежедневные траты достигали 800 рублей...
…Оправившиеся после ранений офицеры и солдаты покидали Андреевское. Калеки расходились по домам, остальные возвращались в армию. Каждый выздоровевший солдат получал от Воронцова белье, обувь, тулуп и 10 рублей. Получали материальную поддержку и малоимущие офицеры».
Сам граф лечился довольно долго, хотя при этом успокаивал отца в письме тем, что рана у него пустячная, что он уже ходит на костылях и может немного опираться на раненое левое бедро:
«Ночь с 25-го на 26-е августа, проведенная нами на бивуаках, — писал он, — была очень холодная, и я был тепло одет; по счастью, шинель моя сбилась именно на том месте, в которое попала пуля, что и смягчило удар».
Не имея возможности для скорого возвращения в строй Воронцов нашел утешение в оказании помощи своим братьям по оружию.
Биограф его М.П. Щербинин выразился об этом, пожалуй, чересчур высокопарно, но суть дела сказанное им отражает: «Никогда, может быть, богатое достояние человека не было употребляемо с большей пользой, с более возвышенной целью».
Когда граф смог вернуться в действующую армию, французов уже погнали из России. Для него, как и для всего войска, начался первый в ту кампанию заграничный поход.
И опять граф в гуще событий. В звании командира сводной гренадерской дивизии он был поставлен во главе одного из так называемых летучих отрядов.
Школа Кутузова, по-отечески относившегося к нему, не прошла для молодого графа Михайлы Семеновича даром. Заметно поднаторевший в военном искусстве, он, как всегда отважен и стремителен в наступлениях, в обороне упорен и умен.
Популярность Воронцова в армии после Бородина стала неуклонно расти и, как пишут биографы, многие офицеры желали приобрести на память его портреты. Видимо, он умел очаровывать, особенно в молодости. Друзья в нем души не чаяли.
О нем неплохо отзываются вышестоящие командиры и сослуживцы. Так знаменитый генерал Н.Н. Раевский в 1813 г. сообщает в письме: «Граф Воронцов, прогнав французскую кавалерию (взяв в плен до 1000), подошел к Лейпцигу».
                                               28.jpg
Смелой переправой через Эльбу называет воронцовские действия участник заграничного похода русской армии и будущий декабрист князь Сергей Волконский.
                                            27а.jpg
Правда, в своих мемуарах он оговаривается относительно графа: «Не отнимаю у Воронцова военных дарований, но у него всегда, и тогда, и впоследствии была излишняя самонадеянность и склонность выказаться».Как пример такой самонадеянности он приводит случай с атакой войск Наполеона на авангард Воронцова. Когда вместо того, чтобы отступать постепенно, заманивая тем самым французов на позицию перед основными нашими силами, граф сам пошел в наступление, приведшее к неоправданно большим жертвам среди русских солдат и офицеров.
Можно конечно объяснить случившееся лихостью командира и «неумением» его подчиненных отступать. Однако, запомним пока этот отзыв как первый «тревожный звоночек».
Были вместе с тем у Воронцова и явные завистники и недоброжелатели. Его обошли в получении очередного звания некоторые соратники, сражавшиеся с ним бок о бок. Завистью и интригами объяснял он задержку производства его в следующий чин (заметим в качестве примечания, что в интригах, увы, обвиняли и самого графа, например тот же Волконский).
Впрочем, недоумевал по поводу существующих в армии порядков не один Воронцов. Его друг и сослуживец С.Н. Марин, возмущаясь по этому поводу, утверждал, что на одного хорошего заслуженного командира, удостоившегося повышения, приходится пять дрянных.
Тем не менее, за взятие Познани Михаил Семенович все же получил генерал-лейтенанта.
   А после капитуляции французов, вступления в Париж союзных армий и обращения нового короля Людовика XVIII к главам стран-победительниц с просьбой о помощи в обеспечении порядка, именно граф был назначен командующим отдельным русским корпусом в составе оккупационных войск. И в течение трех лет оставался на этой должности. Это было ответственное и трудное, сопряженное со всевозможными хлопотами, поручение и, добавим, высокая честь.
Русская оккупационная зона раскинулась вдоль северной границы Франции на территории длиной в 120 километров и шириной от 20 до 60 километров. Штаб-квартира корпуса располагалась в г. Мобеж.
В той местности до сих пор, кстати, сохранились русские названия:«Русский редут» - «Fortdes Russes», «Русское кладбище» -«Cimetieredes Russes», «Русская тропа» - «Chemindes Russes).
Чем только не приходилось заниматься Воронцову: от устройства бань для солдат и обеспечения качественного снабжения продуктами питания до пресечения мародерства и организации помощи местным селянам в уборке урожая.
И как всегда бывает: грустное и смешное подчас соседствовали друг с другом.
Что касается бань, то курьезным для нас русских выглядит само отношение французов к необходимости этих заведений. Как пишет современный биограф графа В. Удовик, русские бани казались французам чем-то странным, без чего можно было бы и обойтись. Особенно удивлялись они привычке русских окунаться после бани в холодную воду. А солдаты же с нетерпением ожидали, когда в их части будет своя баня. Командир гарнизона городка Живе В. И. Левенштерн отметил, что русский солдат охотнее обойдется без кровати, чем без бани, и добавил насмешливо: «В отличие от французского солдата, который прежде всего стремится блестеть своей наружностью и моется очень редко».
Проблема продовольствия, особенно поначалу, и была тем самым грустным. Французские поставщики ради наживы нередко шли на обман. Так, для увеличения веса, они подмешивали в муку песок. Мэру Мобежа было доложено, что в одной партии муки оказалось столько песка, что выпеченный из нее хлеб невозможно было разгрызть. В другой раз из 45 мешков зерна было извлечено 79 килограммов песка. М. С. Воронцовв конце концов решил отказаться от поставок муки и договорился с булочниками о покупке хлеба у них.
Лютовали и французские таможенники, то и дело открывающие огонь по казакам, якобы принятым ими за контрабандистов. Однако добрососедские отношения и здесь были со временем налажены.
Впрочем, не будем долее вдаваться в подробности деятельности графа в качестве военно-гражданского администратора, добавим лишь, что приобретенный в Париже опыт он с успехом использовал в будущем в России во времена своего наместничества. А это - и умение улаживать конфликты с коренным населением, и организация судопроизводства и просвещение солдат и крестьян. Выросло, надо думать, наряду с этим и его самомнение.
Но опять-таки не все остались довольны управлением Воронцовым русской оккупационной зоной и вверенным ему корпусом. Награда от императора - орден Св. Владимира 1-й степени свидетельствовала по мнению многих современников о недооценке правительством трехлетних трудов графа.
Показательно, что герцог Веллингтон, командующий всеми оккупационными войсками союзных государств, принял к сердцу это невнимание к заслугам Воронцова очень близко.
Друзья, среди которых были такие виднейшие военные мужи как генералы Ермолов, Раевский, Закревский и др., тоже считали, что их любезный Михаил Семенович вполне справился с возложенной на него задачей.
Положительно оценивали управление Воронцовым русской зоной сами французы, вручившие на прощание командующему многочисленные памятные медали.
Приведем, ради интереса, оценку самим Воронцовым пройденного периода: «Совесть меня ни в чем не упрекает, — писал он Закревскому, — корпус поддерживал в течение трех лет и даже возвысил честь имени русского, при том остался совершенно русским, не потерял ни в чем ни привычек, ни обычаев своей родины; люди всем довольны, одеты, смертности так мало, что и примера тому никогда не было, беглых почти нет».
Что касается сохранения в подконтрольной М.С. Воронцову зоне обычаев родины и исконных русских привычек, уместно тут будет сослаться на приведенные в книге В.Удовика слова графа Ф.В. Ростопчина, побывавшего в Мобеже летом 1818 года.
«Ему казалось, что он находится не во Франции, а в России, что Мобеж такой же русский город, как, например, Клин или Коломна. Везде квас, сбитень, русские печи, даже брань русская (ну это-то как раз не очень удивительно – Н.С.). Разъезжают дрожки, звучат родные песни, по-русски пляшут. Вывески на лавках и те написаны по-русски. Что касается командующего, писал Ростопчин, то его боготворят и свои, и французы, так как он хотя и строг, но справедлив и доступен».
А вот чем граф запомнился на месте командующего зоной для всех без исключения, это тем, что перед возвращением в Россию в 1818 году заплатил долги офицеров и солдат местным жителям– полтора миллиона рублей. И заплатил за всех из собственных средств. Для получения этой огромной суммы графу, по свидетельству историков, пришлось продать большое имение Круглое, доставшееся ему по завещанию от родной тетки княгини Е. Р. Дашковой. В благодарность за этот беспримерный поступок офицеры корпуса подарили Михаилу Семеновичу большую серебряную вазу с выгравированными на ней своими фамилиями.
В сентябре 1818 года на состоявшемся в г. Ахене конгрессе Священного союза (в который входили Австрия, Пруссия и Россия), опять же по просьбе французского правительства, было принято решение о выводе выполнивших свою задачу оккупационных войск с территории Франции.
Граф Воронцов получил разрешение императора довести вверенный корпус до Германии и отправиться в отпуск на неопределенный срок. Своей радостью он поделился с приятелем А.А Закревским:
«За одну личную ко мне милость я очень благодарен, а именно, что мне разрешено оставить корпус в Германии, когда почту приличным, и ехать в отпуск, насколько я захочу, к батюшке,  Потеряв кураж и ревность к службе, буду, по крайней мере, наслаждаться покоем между родными, далеко от зависти, от злобы и от забот».
Съездив ненадолго в Англию к батюшке, он решил снова немного пожить в Париже. Столица мира не замедлила, что называется, под занавес, порадовать его: на одном из балов он познакомился с Елизаветой Ксаверьевной Браницкой, являющейся дочерью графини А.В. Браницкой и фрейлиной императрицы.
                                                       30.jpg
Умная, красивая, но и кокетливая девушка понравилась поотвыкшему от женского общества генералу. Однако пойти сразу на приступ сердца своей избранницы бывалому воину смелости не хватило. Граф махнул в Лондон, видимо, за советом и поддержкой отца. Перед этим он написал письмо графине Александре Васильевне, в котором просил руки ее дочери. Отказа не последовало, предложение его было принято с радостью. В восторге был и заждавшийся внуков старый граф Семен Романович Воронцов.
Так что со свадьбой решили не тянуть, и, как пишут биографы, «20 апреля 1819 года судьба соединила этих двух прекрасных людей». Бракосочетание состоялось в русской православной церкви Парижа, а посаженным отцом у них на свадьбе был герой Ватерлоо герцог Веллингтон.
Последующие несколько лет, граф Воронцов, уверенный в том, что «надолго утихли перуны битв», провел в разъездах по России и путешествиях по Европе, где нашел, как тогда выражались «сладостное отдохновение от совершенных им трудов». Поскольку в мирное время военная служба его не особенно прельщала, он, пользуясь царской милостью, не торопился возвращаться в войска даже в должности командира корпуса.
Однако Михаил Семенович был не против продолжения служения отечеству на гражданском поприще, в особенности на полюбившемся ему с молодых лет Юге России. И потому с готовностью принял назначение на освободившийся пост генерал-губернатора Новороссии.
Так в июле 1823 года граф Воронцов оказался в Одессе. Он был полон планов и надежд, достойно продолжить начатое строителем и попечителем города Дюком де Ришелье.
Вот мы и подошли к тому моменту, когда впервые пересеклись жизненные пути Воронцова и приехавшего в курортный город на лечение морскими ваннами Пушкина.
Впрочем, пересеклись они не сами по себе. Во многом причиной этому оказались друзья поэта, принимавшие посильное участие в его судьбе.
На деле выглядело это так. Как только стало известно о новом назначении Воронцова, А.И. Тургенев и П.А. Вяземский загорелись желанием перевести Пушкина от «старого мистика» Инзова под крылышко к прогрессивному и европейски-образованному губернатору-меценату. Тургенев встретился поочередно с прямым начальником Пушкина министром иностранных дел К.В. Нессельроде и самим графом Воронцовым, чтобы «истолковать ему Пушкина».
                                                               31.jpg К.В. Нессельроде
«Меценат, климат, море, исторические воспоминания – все есть; за талантом дело не станет, лишь бы не захлебнулся…», - подводил итоги своих хлопот добрейший Александр Иванович в письме Вяземскому в Москву.
Как видим, о благотворительности графа в Петербурге и Москве были хорошо наслышаны – его и в самом деле считали меценатом. Несомненно, знал о прошлых заслугах Воронцова и Пушкин. Возможно, им приходилось даже видеться: в 1819 – 20 гг. они оба находились в Петербурге, и круги их знакомств тесно соприкасались. Так они могли, например, встретиться в квартире братьев А.И. и Н.И. Тургеневых, где Пушкин после окончания Лицея стал своим человеком. Воронцов со своей стороны очень хорошо знал братьев Тургеневых и именно в упомянутое время был привлечен ими к составлению проекта письма императору о необходимости избавления народа от крепостной зависимости.
В апреле 1820 года близкий друг и покровитель поэта В.А. Жуковский обедал у четы Воронцовых, проживавших тогда на Малой Морской улице (и вполне возможно рассказывал Пушкину о встрече).
Более того, выясняется, что еще задолго до Одессы и граф, и поэт могли оказаться участниками пресловутого любовного треугольника. Каким образом?
Отвечаем. Еще обучаясь в лицее, Александр Пушкин был влюблен в юную Наталью Кочубей, и по версии такого знатока сердечной жизни поэта, как П. К. Губер (автор книги «Дон-Жуанский список А.С. Пушкина») именно эта женщина была его утаенной любовью в течение долгих лет.
                                                                             32.jpg
С другой стороны, по словам современного историка и литератора В.Удовика, «в 1818 году, поговаривали о ее (Н.В. Кочубей – Н.С.) браке с графом М. С. Воронцовым. Не получилось».
У кого-то после такого «открытия» может возникнуть соблазн заявить: вот он – источник будущей взаимной неприязни!
Увы, вынуждены будем разочаровать сделавшего такой вывод. И не потому, что нет документальных подтверждений подобного соперничества в борьбе за сердце красавицы Натальи Викторовны. А потому, что не было поначалу никакой неприязни в Одессе между графом Воронцовым и поэтом Пушкиным.
Александр Сергеевич, например, так описывает брату Льву свою первую встречу с Воронцовым (письмо от 25 августа 1823 г.): «…Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе…».
                                          33.jpeg
Не чувствуется малейшего осадка и в пушкинских словах, адресованных А.И. Тургеневу (как мы помним, инициатору его перевода к Воронцову): «…Я обнимаю вас из прозаической Одессы, не благодаря ни за что, но ценя в полной мере и ваше воспоминание и дружеское попечение, которому обязан я переменою своей судьбы». Обратим внимание, что прошло уже полгода одесской жизни Пушкина (письмо написано 1 декабря 1823 года).
За это время он присутствует на бале в честь графа Воронцова, устроенном Одесским коммерческим обществом, где было более 800 приглашенных, и публика «была так блистательна, что хоть бы в первой какой столице». Затем вместе со всем штатом воронцовской канцелярии ненадолго отправляется в Кишинев, где новый губернатор должен был принять дела от Инзова.
                                                      34.jpg
В начале сентября Пушкин знакомится с только что приехавшей к мужу в Одессу Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой, и начинает бывать у них на балах и обедах в новом, специально построенном для графа, доме. Кроме этого он живет «европейской» жизнью, не пропускает театральных постановок, и, конечно, занимается литературным творчеством. Черновые рукописи первых двух глав романа в стихах «Евгений Онегин» пестрят портретами одесских знакомых, в том числе, М.С. и Е.К. Воронцовых.
Как видим, на какую-либо вражду нет и намеков. Единственным диссонансом выглядит его высказывание в письме к брату о нежелании жить «на хлебах у Воронцова». Но это и понятно, такое «житие» казалось унизительным гордому от природы поэту, в то время как материальное положение его было устроено крайне плохо. Брату Пушкин мог пожаловаться: «…мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург – когда, больной в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги)».
В декабре все тот же хранитель и заступник Александр Иванович Тургенев писал по этому поводу к графу Воронцову. Об этом он упоминает в письме к князю Вяземскому: «… Вчера, кстати, писал я снова к графу Воронцову и просил за Пушкина. Хоть ему и веселее в Одессе, но жить труднее, ибо все дорого, а квартиры и стола нет, как у Инзова. Авось, будет».
Это тургеневское «авось» столь же многозначительно, как и его «снова писал». Не вдруг, видимо, исполнялись его сиятельством просьбы, касающиеся Пушкина (если вообще исполнялись).
Да и «веселее» поэту было недолго, постепенно он начинал разбираться в окружающей обстановке. А она была очень неоднозначной и сложной. Тут и донос на него за прошлые «грехи» (ода «Вольность») военного ген.-полицмейстера 1-й армии генерал-майора И.Н. Скобелева, и двукратный отказ Александра I в просьбе об отпуске, и переживания по поводу запутанности личных отношений, в т.ч. козней считавшегося другом Александра Раевского. У Пушкина даже появляется желание «…взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь».
Главное же в том, что поэта начинал тяготить тот дух подобострастия, который сопутствовал всюду графу Воронцову и его окружению. Известно, что апогея он достиг во времена кавказского наместничества графа (но Пушкина к тому времени давно уже не было в живых).
Приехавший в Одессу кишиневский приятель поэта подполковник в отставке И.П. Липранди заметил перемену, появившуюся в Пушкине, уже в начале 1824 года.
Эта перемена происходила не вдруг, а постепенно и поначалу незаметно для окружающих.
В феврале того же года петербургские знакомые поэта супруги П.Д и С.С. Киселевы, гостившие в Одессе, еще сообщают князю приятные новости о его друге: «Пушкин в хороших руках, бывает часто у Воронцовых». Видимо, на тот момент лишь более близкие и лучше знавшие Пушкина люди могли заподозрить что-то неладное.
Так, например, Липранди, присутствовавший 2 февраля на обеде у Воронцовых, отметил «чрезвычайную сдержанность и мрачное расположение духа Пушкина».
В своих воспоминаниях наблюдательный мемуарист пишет: «В эту мою поездку в Одессу я начал замечать, но безотчетно, что Пушкин был недоволен своим пребыванием относительно общества, в котором он, как говорится, более или менее вращался. Находясь в Одессе я не проникал в эти причины. Хотя очень часто с ним и еще двумя-тремя делали экскурсии, где, как говорится, все распоясывались. Я замечал какую-то отчужденность в Пушкине… В дороге мы разговорились с Алексеевым (тоже приятель Пушкина по Кишиневу – Н.С.) и начали находить в Пушкине большую перемену, даже в суждениях… Алексеев, бывший к нему ближе и интимнее, нежели я, думал видеть в нем как будто бы какое-то ожесточение».
Получается, в то время Пушкин был недоволен в первую очередь окружением Воронцова, самой обстановкой, а точнее сказать, атмосферой вокруг него, распространявшейся как на дом генерал-губернатора с его канцелярией, так и на весь высший свет города Одессы.
Мрачное настроение поэта, по словам отставного подполковника, «породило много эпиграмм, из которых едва ли не большая часть была им только сказана, но попала на бумагу и сделалась известной». Эпиграммы коснулись многих чиновников воронцовской канцелярии. Наверняка досталось чиновнику Ф.И. Брунову, чье холуйское поведение на маскараде Воронцовых донельзя возмутило Пушкина, не терпевшего фаворитизма и пресмыкательства перед власть имущими. В «убийственных», но «верных» выражениях был охарактеризован новый служащий Артемьев. Не забыты были и дамы одесского света: «…Стихи его на некоторых дам, бывших на бале у графа, своим содержанием раздражили всех. Начались сплетни, интриги, которые еще больше раздражали Пушкина…».
А что граф Воронцов, от которого и зависели все заведенные в его «епархии» порядки? Он в разговоре с Ф.Ф. Вигелем однажды выражает недовольство образом жизни Пушкина и предлагает склонить его «заняться чем-нибудь путным». Упреки в праздности поэта, как увидим, будут еще не раз исходить от деятельного администратора.
Между тем за этот небольшой одесский период 24-летний Пушкин умудряется создать массу замечательных произведений. Там им были написаны «Цыганы», закончен «Бахчисарайский фонтан», сочинены политические стихотворения – «Свободы сеятель пустынный», «Недвижный страж дремал на царственном пороге», «Зачем ты послан был и кто тебя послал?», «Кто, волны, вас остановил?», более тридцати лирических стихотворений, среди которых «Ночь», «Простишь ли мне ревнивые мечты», «Завидую тебе, питомец моря смелый», «Надеждой сладостной младенчески дыша», «Бывало в сладком ослепленье», целый ряд философских – «Демон», «Телега жизни», «Л. Пушкину», «Придет ужасный час» и др. А помимо того, в этом южном городе были написаны две с половиной главы романа «Евгений Онегин».
Воронцовские упреки в лености наверняка доходили до Пушкина. Поэта стало выводить из себя явное пренебрежение, которое выказывал ему надменный и выдержанный аристократ-начальник. Отсюда и «детские проказы» молодого вольнолюбца, вызовы на дуэли и прочее.
У Воронцова, однако, был свой взгляд на все происходящее. С его точки зрения человек, стоящий на неизмеримо низших ступенях карьерной лестницы, должен добиваться уважения многолетней ревностной службой, а до той поры, пока не поднялся на соответствующий уровень, помалкивать и подлаживаться под всех.
Въевшиеся, чуть ли не с молоком матери, аристократические манеры не позволяли этому англоману посмотреть на вещи шире.
Следствием вышесказанного было то, что взаимное недовольство этих двух неординарных людей («роковое несовпадение характеров», по словам П.И. Губера) со временем только росло.
Продолжим рассматривать общую канву событий в порядке хронологии. До этого мы остановились на событиях февраля 1824 года. На тот момент интересующая нас ситуация казалась еще терпимой. Пушкин наряду с прочими канцелярскими служащими обедает у графа (по его приглашению), участвует в маскарадах и танцует на балах. Внешне все хорошо. Хотя, как чувствовал себя Александр Сергеевич на всех этих званых обедах, знал только он сам.
Не о них ли, кстати, поэт впоследствии писал в одной из «повестей Белкина»: «Будучи молод и вспыльчив, я негодовал на низость и малодушие смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мне тройку под коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть и к тому, чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде».
Сдается, что именно о них.
Представляет интерес в этом смысле и свидетельство того же И.П. Липранди: «В этот день мне случилось в первый раз обедать с Пушкиным у графа. Он сидел довольно далеко от меня и через стол часто переговаривался с Ольгой Станиславовной Нарышкиной (урожденной графинею Потоцкой, сестрой С.С. Киселева); но разговор почему-то вовсе не одушевлялся. Графиня Воронцова и Башмакова (Варвара Аркадьевна, урожденная княжна Суворова) иногда вмешивались в разговор двумя-тремя словами. Пушкин был чрезвычайно сдержан и в мрачном настроении духа. Вставши из-за стола, мы с ним столкнулись, когда он отыскивал, между многими, свою шляпу, и на вопрос мой – куда? – “Отдохнуть! – отвечал он мне, присовокупив: - Это не обеды Бологовского, Орлова и даже…” - не окончил, вышел».
Показательно, что уже в начале марта Воронцов пишет первое письмо своему приятелю генералу П.Д. Киселеву, где высказывает, пока еще в довольно размытых выражениях, свое желание избавиться от Пушкина: «я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта».  
К середине месяца он отпускает поэта «на побывку» в Кишинев, но просит начальника своей канцелярии А.И. Казначеева «присмотреть» за ним. Тот препоручает это кишиневскому полицмейстеру. Это уже похоже на поиск необходимого «компромата»для будущей высылки Пушкина из города.
В конце марта следуют одно за другим уже два письма – тому же Киселеву и министру иностранных дел К.В. Нессельроде. При этом в письме к последнему граф сам признается, «…что он (Пушкин) кажется гораздо сдержаннее и умереннее, чем был прежде…».
В апреле Воронцов затевает переписку все по тому же вопросу со своим доверенным лицом в Петербурге Н.М. Лонгиновым. В начале мая уже «атакует» министра Нессельроде посланием с повторной просьбой «…избавьте меня от Пушкина; это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось            иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишиневе». При этом граф сообщает, что установил через полицию и секретных агентов наблюдение за греками и прочими молодыми людьми разных национальностей.
И вскоре получает от министра ответное письмо, в котором тот обнадеживает Воронцова относительно перевода Пушкина в другое место: «Я представил императору ваше письмо о Пушкине. Он был вполне удовлетворен тем, как вы судите об этом молодом человеке…, но что касается того, что окончательно предпринять по отношению к нему, он оставил за собою дать свое повеление во время ближайшего моего доклада».
Отметим, что с точки зрения политической благонадежности (куда и метит свои стрелы граф Воронцов), Пушкин все это время ведет себя безукоризненно. Возможно, в этом сыграло роль и предупреждение петербургских приятелей.  
Так, П.А. Вяземский пишет ему в майском письме: «Сделай милость, будь осторожен на язык и на перо. Не играй своим будущим. …Верные люди сказывали мне, что уже на Одессу смотрят как на champd”asyle (пристанище, буквально с франц. - «поле, дающее убежище» – Н.С.), а в этом поле, верно, ни какая ягодка более тебя не обращает внимания».
Как видим, настойчив и активен именно граф, хотя внешне его отношение к Пушкину до известной поры не изменяется ни на йоту (по-прежнему говорит с ним не более 4-х слов в две недели).
В начале нашего очерка мы задавались вопросом: а был ли между ними конфликт? Теперь пора уже ответить определенно: да, был, и спровоцировал его именно граф Воронцов.
Неожиданно 22 мая Пушкин получает распоряжение Воронцова выехать в Херсонский, Елизаветградский и Александрийский уезды «на саранчу». В его задачу входила оценка ситуации в районах путем получения сведений от тамошних властей о количестве, местах наибольшего распространения насекомых, ущербе от них и т.д.
По свидетельствам очевидцев Пушкин крайне негативно встретил это известие.
Предоставим слово Ф.Ф. Вигелю: «Через несколько дней по приезде моем в Одессу встревоженный Пушкин вбежал ко мне сказать, что ему готовится величайшее неудовольствие. В это время несколько самых низших чиновников из канцелярии генерал-губернаторской, равно как и из присутственных мест, отряжено было для возможного еще истребления ползающей по степи саранчи; в число их попал и Пушкин. Ничего не могло быть для него унизительнее… для отвращения сего добрейший Казначеев медлил исполнением, а между тем тщетно ходатайствовал об отмене приговора. Я тоже заикнулся было на этот счет; куда тебе. Воронцов побледнел, губы его задрожали, и он сказал мне: “Любезный Ф.Ф., если вы хотите, чтобы мы остались в прежних приязненных отношениях, не упоминайте мне никогда об этом мерзавце“, - а через полминуты прибавил: “Также и о достойном друге его Раевском“. Последнее меня удивило и породило во мне много догадок».
По поводу догадок Вигеля на счет Александра Раевского мы поговорим в своем месте, а пока лишь отметим, что именно по подсказке последнего, как считают некоторые исследователи, Воронцов включил Пушкина в число командируемых на саранчу.
Доброжелатели Пушкина (а были, безусловно, и такие) уговорили его подчиниться. И поэт, получив на другой день в канцелярии 400 рублей прогонных, отбыл в командировку.                   
Он все же добрался до охваченных саранчой уездов и хоть побывал лишь в одном из них – Елизаветградском, но выяснил положение дел у градоначальника. Затем Пушкин отправился в обратный путь. По дороге, у него должно быть, окончательно созрело решение об отставке.
Воронцов при последующей встрече легко согласился на пушкинскую отставку (он-то для себя все давно решил), а Пушкин не отказал себе в удовольствии подать отчет о командировке в стихах:
                                          Саранча летела, летела
                                                      И села.
                                         Сидела, сидела
                                                     Все съела
                                      И вновь улетела.
  Сторонники новомодной тенденции брать под защиту графа Воронцова и соответственно – во всем обвинять Пушкина называют этот пушкинский «отчет» издевательским, а самого поэта – неблагодарным (мол, граф его приютил в своем доме, а тот?!..). Что ж, их вряд ли переубедишь одним очерком.
Так или иначе, это «спецзадание» стало для Пушкина последней каплей. Поэт, как всегда, когда его обижали (а граф «начал вдруг обходиться /с ним/ с непристойным неуважением»), пустил в ход испытанное оружие – эпиграммы. Вот тогда-то и появилась самая известная из них.
Среднестатистическому образованному россиянину (а тем более получившему образование в советской школе или ВУЗе) она, безусловно, знакома. Тем не менее, сделаем небольшое отступление, остановимся на ней и прочитаем внимательно еще раз:
  Полу-милорд, полу-купец,
 Полу-мудрец, полу-невежда,
Полу-подлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец.
  В другом варианте она выглядела даже так:
  Полу-герой, полу-невежда
К тому ж еще полу-подлец…
Но тут однако есть надежда,
Что полный будет наконец.
  Теперь, когда мы уже немало знаем о Воронцове, эпиграмма в любом из вариантов не может, кажется, не вызвать вопроса: уж не перебороли это со стороны потерявшего выдержку поэта?
Посмотрим, подумаем, не спеша.
Ну, с «полу-милордом», вроде бы, более-менее ясно. Пушкин быстро разглядел англоманию нового начальника и неслучайно окрестил его «Уоронцовым». Аристократические замашки наместника в общении с другими людьми задевали не одного Пушкина.
Граф В.А. Соллогуб вспоминал о своем длительном знакомстве с Воронцовым (правда, полутора десятилетиями позднее):
«Он обладал в высшей степени тремя очень редкими между русскими людьми качествами: необыкновенной настойчивостью, непреклонной твердостью убеждений и самой утонченной вежливостью. Правда, вежливость эта подчас становилась почти оскорбительна (выделено мной – Н.С.), так как она безразлично относилась ко всем; мне часто случалось присутствовать на служебных приемах Воронцова и немало тогда удивляться тому, что он с тою же самой приветливой и только чуть-чуть саркастической улыбкой на тонких губах подавал руку заслуженному генералу с грудью, увешанной звездами и орденами, и тут же протягивал эту руку какому-нибудь гречонку из Таганрога или Одессы».
Лев Толстой в «Хаджи-Мурате» характеризует этого высокопоставленного вельможу следующим образом: «Воронцов, Михаил Семенович, воспитанный в Англии, сын русского посла, был среди русских высших чиновников человек редкого в то время европейского образования, честолюбивый, мягкий и ласковый в обращении с низшими и тонкий придворный в отношениях с высшими. Он не понимал жизни без власти и без покорности. ...Ему было за семьдесят лет, но он еще был совсем свеж, бодро двигался и, главное, вполне обладал всей ловкостью тонкого и приятного ума, направленного на поддержание своей власти и утверждение и распространение своей популярности».
Декабрист Сергей Волконский, уже цитируемый нами ранее, вообще отзывался о Воронцове и его наместничестве очень резко: «…корчил из себя в Новороссии Ост-Индского губернатора».
Против характеристики «полу-купец» и сам Воронцов возражать, думается, не стал бы. Торговлей он успешно занимался и руководил несколько десятилетий нахождения на службе наместником края.
Мудрецом же себя вряд ли считал и потому название «полу-мудрец» проглотил, должно быть, без особых затруднений.
Сложнее обстоит дело с «полу-невеждой» (с воронцовской-то библиотекой, латынью и архивами), а также с клеймом «полу-подлец».
Заметим, однако, что рассматриваемая эпиграмма ходила в Одессе под названием «К портрету», и, по словам И.П. Липранди, «не нужно было искать, к чьему портрету они метили».
Не менее интересен и вопрос, вызывающий поначалу недоумение и даже внутренний протест: почему же Пушкин назвал Воронцоваполу-героем во втором варианте эпиграммы? Мало того, повторил это в письме к Вяземскому, убеждал Жуковского, что граф даже «не полу-герой» и т.д.
Мы ведь помним, о несомненных боевых заслугах Воронцова и о том, как Пушкин «преклонялся перед подвигом», так в чем же дело?
Нам кажется вот в чем. Кроме того, что Пушкин намекал на известные задержки наград и чинов самолюбивого графа (а значит, и на недостаточное признание                                                                                                                                                                в верхах его «геройства»), у него имелось свое отношение к героям.
Пушкин – сын своего времени. А родился он в самом конце 18-го столетия, взрослеть и осознавать окружающий мир стал в начале 19-го. Для того времени характерно было повальное увлечение Древней Грецией. История Эллады и Рима, культура золотой эры человечества – вот что впитывали юноши на стыке этих двух столетий. Неудивительно, что именно античных героев они брали за образцы. Не случайно, отличившийся в Отечественную войну 1812 года в сражении под Дашковкой генерал Н.Н. Раевский (когда он, взяв за руки своих юных сыновей, повел полк в атаку), скромно возражал авторам панегириков: «из меня просто сделали римского героя».
Римские герои!– Вот с какой меркой подходили глубоко чувствующие и мыслящие люди (и в их числе Пушкин) к героическому подвигу. Наверное, не сильно ошибемся, если скажем, что для Пушкина безусловными героями были царь Спарты Леонид, Муций Сцевола, Александр Невский, из современников князь Багратион, сам Николай Николаевич Раевский и с некоторыми оговорками Наполеон Бонапарт. Именно ему через несколько лет Пушкин посвятит свое стихотворение «Герой», где, кстати, имеются такие строки:
  Оставь герою сердце…что же
Он будет без него? Тиран…
  Вот как нам кажется, что может являться ключом к пушкинскому пониманию героя. Сердце, а значит и великодушие должны быть неотъемлемой принадлежностью избранного небом человека. А у Воронцова не доставало ни того, ни другого. Об элементарной помощи и поддержке поэта надо было, как уже говорилось выше, просить друзьям из Петербурга, причем не один раз. Пушкин вынужден был жить (или существовать) на 58 рублей с копейками в месяц. В то время как одно поэтическое творчество требовало немалых денег. Половина стопы бумаги стоила 12 рублей, бутылка чернил – 3 рубля, полсотни гусиных перьев – 1.5 – 2 рубля и т.д.
В письме одному знакомому генералу, возвращая долг и извиняясь за просрочку, он признается «Мне совестно и унизительно, что до сих пор я не мог уплатить вам этот долг – по той причине, что погибал от нищеты».
И это на глазах у сказочно богатого Воронцова, владеющего 27 тысячами крестьян в имениях, раскинувшихся по Руси от саратовской губернии до херсонской!
И потом, неужели граф не мог постигнуть, с кем свела его судьба?! Ну, вспыльчив, молод, так разберись в человеке, рассуди с высоты своего возраста и опыта, наконец.
Но для этого же требуется побороть свои «аристократические предрассудки» и говорить с поэтом «более 4-х слов в неделю»!
Характерно, что Алексей Петрович Ермолов, другой, не менее   легендарный участник наполеоновских и кавказских войн (кстати, тоже в прошлом наместник Кавказа), сразу сумел оценить Пушкина, встретившись с ним шестью годами позже. Об этой встрече прославленный генерал рассказывал в письме Денису Давыдову:
«Был у меня Пушкин. Я в первый раз видел его и, как можешь себе вообразить, смотрел на него с живейшим любопытством. В первый раз не знакомятся коротко, но какая власть высокого таланта! Я не нашел в себе чувства кроме невольного уважения». Свою оценку Ермолов позднее фактически подтвердил тем, что на вопрос историка П.И.Бартенева, была ли занимательна беседа с Пушкиным, воодушевленно воскликнул: «Очень, очень, очень!».
Нет, отсутствие широты души свидетельствует и об ограниченности человека. Воронцов сам признавался в 1825 году, что впервые прочитал «Руслана и Людмилу», появившуюся в печати за пять лет до этого. Что уж говорить о других пушкинских поэмах и стихах!?
Однако это не мешало самоуверенному графу утверждать в письмах, что он «не поклонник таланта Пушкина», являющегося лишь«слабым подражателем Байрона», которому к тому же «не хватает познаний и трудолюбия». Последнее утверждение, как говорится, без комментариев.
Вот что можно сказать по поводу «героя» (а также и «невежды»).
    Остается добавить кое-что, касающееся пушкинской мысли: «герой без сердца – тиран».
Применимо ли слово «тиран» к нашему персонажу, человеку«в хорошие минуты, даже благородному и великодушному», по деликатной характеристике П.И. Губера? Считаем, что да, применимо.
Кому-то это может показаться неожиданным, но, подождите удивляться, далеко не все же минуты его жизни были «хорошими», мы в этом достаточно убедились.
Еще пример из жизни графа. В 1825 году, после произошедшего в Петербурге восстания декабристов (среди которых многие - его бывшие собратья по оружию), Воронцов пишет А.А. Закревскому: «…надеюсь, что это не кончится без виселицы…и что государь будет теперь и себя беречь и мудрецов наказывать…». А на свершившуюся казнь декабристов откликнется: «Нельзя было меньше сделать, и, конечно же пять из оных, коие жизнью заплатили за ужасные свои намерения и опасность, которой подвергли всю империю, более всех сего заслужили. Во всякой другой стране более пяти были казнены смертью».
С трудом верится, но о виселице Воронцов не только говорил на словах.
Вот какой случай приводит в своих мемуарах В.А. Соллогуб: «Дело было перед самым началом Крымской кампании. На юге России, в Крыму и на Кавказе, шныряли разные неблаговидные личности – шпионы, о появлении которых почти ежедневно доносили Воронцову. Я уже сказал, что часто из любопытства скорее, чем по службе, я присутствовал на утренних служебных приемах Воронцова и потому в одно прекрасное утро находился в приемной зале. Едва наместник вошел в комнату, к нему с воплями и восклицаниями на смешанном полурусском-полутатарском языке бросился в ноги, опережая всех, еще довольно молодой татарин, умоляя его о пощаде. Жалко было смотреть на несчастного: страх, ужас совершенно изуродовали красивые и довольно тонкие черты его лица; он весь трясся как в лихорадке, и посиневшие губы его так пересохли, что он едва мог произносить слова.
- Мм… мм… что такое, мой любезный? Да успокойтесь… встаньте… Что такое? В чем дело? – с своей неизменной улыбкой и «протягивая ему руку» спросил Воронцов.
Татарин приподнялся и, все продолжая дрожать и задыхаться, объяснил, что его заподозревают в шпионстве. Воронцов еще приветливее ему улыбнулся и сказал, что он ему обещает сейчас же приказать навести справки, чтобы он успокоился, что все объяснится к лучшему для него. Затем, обойдя кружок представлявшихся ему в тот день военных и просителей, он возвратился к себе в кабинет и принялся за бумаги.
- Ваше сиятельство, что прикажете насчет этого татарина? – спросил наместника дежурный адъютант, присутствовавший при вышеописанной сцене.
-   А, этот татарин?.. Он очень вредный, по докладам, шпион… поступить с ним по обыкновению, повесить его… - все не переставая улыбаться, возразил Воронцов».
Сам Соллогуб не знал, чем объяснить «это вечно улыбающееся самообладание» графа и полагал, что «им руководила высоко государственная задача того, что людьми управлять даже тогда, когда их приходится вешать, следует, не запугивая их». А еще методичностью во всем (согласитесь – не самые русские черты).
Подобная «методичность» проявилась у него, в частности, в 1830 году, в Севастополе, когда он боролся там, с чумой, точнее с бунтом, вызванным эпидемией. И там его действия иначе, чем тирания, никак не назовешь. К сожалению, рамки очерка не позволяют в полной мере оценить ту зловещую роль властителя Крыма.
Вернемся, поэтому, в лето 1824 года и к нашей хронологии. Хотя хронометрировать собственно ничего и не осталось. В начале июня официально зарегистрировано прошение Пушкина об отставке, а 14 июня Воронцов с семьей и большой компанией приглашенных отправляется на паруснике в Крым. Пушкин раньше тоже рассчитывал принять участие в романтическом плавании, но его не взяли. Можно себе представить, как он был этим огорчен и обижен. Крым, о котором еще три года перед тем он писал: «любимая моя надежда –увидеть опять полуденный берег…»оказался недоступен. Манила его эта поездка еще и тем, чего уж греха таить, что в ней принимала участие жена графа Елизавета Ксаверьевна Воронцова. С некоторых пор она была предметом нового увлечения Пушкина, постепенно превратившегося в неодолимую страсть.
                         35.jpg
Поэт отводил душу в письмах друзьям и эпиграммах на Воронцова. Если до майского столкновения между ним и графом, похоже, существовало негласное соглашение о, если так можно выразиться, взаимном ненападении(которое, как мы видели, нарушил первым Воронцов, начав писать письма-доносы и открыто хамить), то теперь Пушкин считал себя ничем не связанным. Но это уже не имело никакого значения: вопрос о дальнейшем пребывании его в Одессе к тому времени был решен на самом верху. Даже сам граф уже ни на что не мог повлиять. Он свое дело сделал, пролив для подготовки нужного мнения начальства, немало пота и чернил (по удачному выражению Л.М. Аринштейна).
Вероятно, верховные власти ждали лишь необходимого повода, и таковой был скоро найден. В руки полиции попало перехваченное на почте письмо поэта одному из друзей, где он высказывал сомнение в религиозных догмахи признавался, что «берет уроки чистого атеизма». Этого оказалось больше, чем достаточно, и 8 июля вышло высочайшее повеление об увольнении Пушкина «вовсе от службы».
До конца месяца еще скрипели колеса государственной машины и перья разных инстанций. Но Пушкин ничего не знал о готовящейся над его головой грозе. Он готовился к отставке, жизни литературным трудом, встрече с друзьями.
И только 29 июля поэт был вызван к одесскому градоначальнику графу Гурьеву для ознакомления с высочайшим решением об исключении его со службы и назначении на жительство в псковское имение родителей.
Приговор судьбы свершился – высылка состоялась.
И все же, что же стало решающей причиной указанного выше конфликта, повлекшего за собой «одно из самых драматических событий в жизни Пушкина»?
Основных версий по-прежнему две: первая причина - политическая, под которой следует понимать старание Воронцова убедить Петербург в своей абсолютной надежности и непримиримости к либерализму. В качестве проявлений последнего выставлялось неблагонадежное поведение отправленного на исправление поэта-вольнодумца Пушкина (здесь и эпиграммы против начальства и выпады против религии, и разные «шалости»),
вторая – ревность Воронцова, подозревавшего Пушкина в близких отношениях с его женой (а тут согласно свидетельству Ф.Ф. Вигеля - козни А.Н. Раевского, городские сплетни и т.п.).
Представляется, что и то, и другое в совокупности. Однако политические мотивы в действиях Воронцова, несомненно, преобладали. Он ведь дорожил своей карьерой и теплым (хотя и беспокойным) местом. И потому последовавшие вдруг к концу 1823 года знаки «монаршей немилости»истолковал верно: ему начинают не доверять в смысле лояльности власти (граф заигрался в либерализм). Отсюда молчание императора, посетившего смотры 2-й армии в окрестностях Тульчина: по окончании учений Александр I ни словом не обмолвился с Воронцовым («не захотел улыбкой наградить» - съязвит Пушкин позднее). А в день своего тезоименитства 12 декабря император произвел в следующий чин большую группу генералов (16 человек), остановившись «как раз перед именем (наместника) без какого-либо подобного основания». Давно «перехаживающий» в генерал-лейтенантах Воронцов оказался перед альтернативой либо продолжать «терять доверие», либо активно и в личных интересах начать действовать в сфере общественно-политической, а не только в хозяйственной.
Основательный разбор причин и непосредственных поводов высылки Пушкина из Одессы представлен в работах Л. М. Аринштейна, посвященных этому вопросу.
  36.jpeg 
Приведем основной вывод данного автора: «Неприглядную роль в этой истории сыграл Воронцов. В первые месяцы своего правления он покровительствовал Пушкину и вообще вел себя весьма либерально. После посещения Тульчина Александром I Воронцову дали понять, что такая его политика императору неугодна. Воронцов резко изменил курс. Одним из первых его гонениям подвергся Пушкин».
По второй версии можно сказать следующее. Влюбленность Пушкина в Е.К. Воронцову подтверждается обилием лирических стихотворений одесского периода, посвященных Елизавете Ксаверьевне, и ее портретами на листах рукописей. К прямым подтверждениям относится и включение им имени Воронцовой в свой«Дон-Жуанский список».
                                           37.jpg
Однако вопреки многочисленным легендам приходится учитывать, что чувство это, как писала в письме мужу В.Ф. Вяземская, бывшая в то время, по сути, доверенным лицом поэта, было «очень целомудренно, да и серьезно лишь с его стороны».
Кроме того, анализ отношений Пушкина и Воронцовой, проведенный в исследовании Т.Г. Цявловской, показывает, что открыть свое сердце графине поэт мог, скорее всего, лишь в июне 1824 года, когда впервые стали зарождаться и слухи об его ухаживании за супругой наместника. До этого «не просты были возможности для общения с ней; супруга наместника края всегда была на виду». В особенности следует учитывать бдительное око «не отходившего от нее ни на шаг» и давно влюбленного в нее Александра Раевского. А вот внушать графу чувство ревности к Пушкину Раевский очень был способен (и заинтересован в этом).
Впрочем, и ревность, по мнению, уже не раз цитируемого нами Л. М. Аринштейна, «могла лишь усилить стремление Воронцова удалить Пушкина из Одессы, но не она была первичной причиной» этого.
Так или иначе, Пушкин вынужден был покинуть Одессу. Пути графа и поэта разошлись навсегда. Графа ожидали долгие годы наместничества, триумфальные победы над горцами и фельдмаршальский жезл. Пушкина – литературные труды, тайный полицейский надзор, гибель на дуэли и посмертная слава.
                                                                          38.jpg
А нам остались прекрасные пушкинские стихи о юге, о море, о любви. И об Одессе, конечно. Примером может служить хотя бы отрывок из «Путешествия Онегина»:
Я жил тогда в Одессе пыльной…
Там долго ясны небеса,
Там хлопотливо торг обильной
Свои подъемлет паруса;
Там все Европой дышит, веет,
Все блещет югом и пестреет
Разнообразностью живой.
Язык Италии златой
Звучит по улице веселой,
Где ходит гордый славянин,
Француз, испанец, армянин,
И грек, и молдаван тяжелый,
И сын египетской земли,
Корсар в отставке, Морали.
  Где тут, кстати, хоть малейший след тех сплетен и интриг, которые некогда раздражили весь одесский свет? Все переборола, переплавила светлая пушкинская душа, а творческая муза гения преобразовала в гармоничные стихи и яркие образы. Впрочем, есть один след – эта та самая эпиграмма, в которой о Воронцове сказано Пушкиным в сердцах, второпях (а оказалось – на века), что он - полу-милорд, полу-купец…, ну и т.д.
Судить же о том, стал ли граф «полным, наконец» предоставляем читателю.
 
31августа 2022 г.                                                        
Н. Сурков

фото из интернет ресурсов